Можно подумать, что если уж мужчина тебя так вдохновенно изводит – значит ты для него важнее всего на свете. А что на самом деле?
В их доме редко бывали тихие вечера. «Ты меня доведешь! У меня твои мальчики уже в печенках!» – рычал хриплый мужской голос. – «Ну почему, почему ты не можешь понять? Это совсем, совсем не то, что ты подумал!..» – звенел сильный женский альт, повторяя одну и ту же фразу с разными вариациями – словно пробуя, в каком варианте она лучше звучит.
Крики могли продолжаться часами, во многих случаях сменяясь глухими ударами и стонами. Соседи сначала пугались, ломились в дверь. А потом постепенно привыкли как-то. И природу стонов, наконец, правильно поняли… Ну, что ж тут поделаешь, если за стеной у тебя поселилась настоящая актриса – и у нее безумная любовь с сильным ревнивым мачо?

МОЛИЛАСЬ ЛИ ТЫ?

– Вот мой Гришка совершенно не способен даже на половину таких сильных чувств! – говорила соученица Катерины, после театрального ушедшая в домохозяйки. – Он даже красивого скандала закатить не способен – максимум, пробубнит что-то неразборчивое. А твой! Как будто и не охранник, а настоящий тореадор!
– Скорее уж тогда венецианский мавр… – привычно замечала Катерина. Дездемону она еще не играла, но как должна выглядеть роковая страсть, отягощенная мучительными сомнениями, хорошо представляла. – Мало того что он обнюхивает мои кофточки, не пахнет ли от меня мужским парфюмом. Мало того что отвадил от дома всех моих друзей-мужчин и уже начинает переходить на женщин. Теперь он вообще требует, чтобы я ушла из театра. Он, понимаешь, не может видеть, как сотни мужиков в зале глазеют на меня в полупрозрачном платье. Он просто сходит с ума, когда по роли нужны прикосновения или, не дай Бог, поцелуи – кричит: «А ты и рада стараться!» Он считает, что актриса – это практически публичная женщина, раз перед всеми может так выставлять напоказ и тело, и эмоции.
– Но ты говоришь ему, что все это – игра?
– Он отвечает, что, когда на его шефа напали ребята, подосланные конкурентами, это тоже такая игра была. Чтобы попугать. Но его напарника подстрелили по-настоящему. У него самая любимая фраза: «Ты с этой игрой доиграешься»…

ВЕСЬ МИР – ТЕАТР

Катерина не собиралась бросать театр ради любимого. Но и обратный вариант тоже не рассматривала. Она с детства вращалась среди «творческих людей» – и привыкла видеть в игре жизнь, а в жизни игру. А с Серегой было даже интереснее, чем с коллегами. Его сцены были искренними. Его нельзя было заподозрить в плагиате – и в то же время он давал жене возможность участвовать в нетривиальном действе, которое примитивным соседям и не снилось.
Ей все нравилось в своем браке. Как он переносил ее на руках через самые безобидные ямы и лужи! Как стоял на коленях, делая предложение! Как на свадьбе напустился на свидетеля после «чересчур откровенного» танца, их еле разняли!..
Так что, пожалуй, в основном она была в глубине души согласна с подругами: адреналин, полнота жизни, сильные чувства! Если бы, конечно, эти сильные чувства еще и не мешали работе и удовольствиям… А то Серега мог заявиться и в гримерную перед самым выступлением и на вечеринку по случаю юбилея главрежа.
Но самое-то интересное, что все Серегины подозрения и страдания совершенно беспочвенны. У нее никого, кроме него, нет. Да и не нужно. Мало, что ли, ей собственного милого-благоверного, способного заниматься любовью в любое время, практически в любых количествах! Жизнь заполнена до отказа, не до дополнительных усилий для влюбленности, конспирации… Разве что небольшой флирт можно себе позволить изредка. Ну, в этом себе отказывать – это как всю жизнь сидеть на строгой диете, не разрешая себе в большой праздник даже полбрикетика любимого мороженого.

РУЖЬЕ ДОЛЖНО ВЫСТРЕЛИТЬ

Был еще один момент в их отношениях, в котором Катерина себе до конца не признавалась: она не столько была привязана к мужу добровольно, сколько – впечатлялась тем, как он над нею дрожит. Это было лестно. Он, конечно, часто вел себя весьма не эстетично. Один раз разрыдался при всем честном народе, когда ждал ее в городе, а она опоздала – и, выпархивая из такси, благодарно улыбнулась таксисту. Он тут же домыслил черт знает что, разорался, а через минуту залился слезами: «Ты бы знала, как мне тяжело все это видеть!» Картинка была: высокая породистая красавица утешает, как обиженного младенца, верзилу, который ее одним мизинцем может поднять…
Она его стеснялась, конечно. Особенно перед коллегами: в театре все, вплоть до гардеробщицы, такие интеллектуальные, прогрессивные и изысканные, что Серега рядом с ними – просто медведь из дикого леса. Но была в этом и некая изюминка, которой можно было гордиться: вот, посмотрите, плевала я на ваши условности, сердцу не прикажешь, чувства – самое главное. Пощечина общественному вкусу… Общественный вкус тоже привык, как и соседи. Если им так нравится – пусть развлекаются. Никому ведь вреда не наносят…
Фотосессия была назначена на день, когда Серега был занят с утра до ночи. Обычно он на такие мероприятия пытался ее сопровождать. А тут у его шефа – ответственное мероприятие, на котором нужно торчать, как пугало, неотлучно. И заменить его будет некому.
– Катюша, ты просто уникум! – фотограф модного журнала, субтильный мальчик типа «метросексуал», после первого же приветствия без приглашения перешел со своей моделью на «ты». Ладно, это у нынешней молодежи такая мода… – Все чувствуешь! Теперь наклони голову вот так… умница моя! Н-не понял, а это кто? Кто его впустил?
На пороге комнаты стоял мрачный гигант в черном, и выражение его лица не обещало ничего приятного. Катя сориентировалась быстро.
– Так, Дима, закончим потом. Сережа, поехали домой.
По дороге она нервно объясняла, что в студии журнала возникли какие-то технические проблемы. Что-то с аппаратурой, со светом. Что вполне понятно, что, чтобы не губить съемку, поехали в студию самого фотографа. Что совершенно естественно, что студия у него дома. Что абсолютно нормально, что работающие вместе люди общаются без официоза. Тебя шеф, что, по отчеству называет?.. Да? Ну ты вообще видел этого молокососа? Он, по-моему, вообще голубой, судя по его виду…
Муж все это время молчал, как будто онемел. А она, наоборот, говорила все больше и все быстрее, будто боялась замолкнуть. Уже приехали. А она все оправдывается, а он все не отвечает.
– Ну, что ты не отвечаешь? – Катина нервная дрожь стала сменяться злостью. – Ты понимаешь, что испортил мне работу? Да, у меня такая работа! Я же к тебе не заявляюсь на твои мероприятия с трагическим видом! Где ты взял его адрес? И как тебя вообще консьержка пропустила с таким лицом…
– Все! – вдруг заорал Серега. И почему-то стало ужасно больно плечу. «Он в меня стрелял», – подумала Катерина откуда-то «сбоку», как будто о ком-то другом.

А ТЫ, БРУТ?

Это была частная клиника. Какое-то роскошное заведение для богатых, больше похожее на отель, чем на медицинское учреждение. Серега являлся три раза в день. И не заходил в палату. Только передавал букеты. У Кати так окончательно и не ушло ощущение, что она наблюдает происходящее с кем-то другим со стороны. Мысли были какие-то вялые. Интереснее было наблюдать цветение деревьев за окном, чем думать, что с ними дальше теперь будет. Рука заживала. «Хорошо, что в плече нет никаких жизненно важных органов», – улыбалась сестричка.
Наконец-то он вошел. Теперь потоки слов лились с его стороны. Катя так же отстраненно констатировала: дико раскаивается, на коленях просит прощения, обещает быть хорошим. А как он отмажется от суда? А, ну да, она же не подавала никаких заявлений. А соседям можно что угодно сказать.
– Катенька, Катенька! Ну скажи: ты меня прощаешь? Ну только скажи, что прощаешь! Я был совершенно не в себе! Какое-то затмение нашло…
– Да прощаю, Бог с тобой… – поморщилась Катя. – Осторожнее, за руки хватать не надо. Иди, я спать хочу.
– Завтра тебя выписывают.
– Ну и хорошо. Заберешь меня.
Нельзя сказать, что жизнь с тех пор радикально переменилась. Серега уже не выходил из себя, не орал так, как раньше – но все-таки продолжал недовольно брюзжать по тому же поводу.
– Ты же мне обещал! – напоминала она.
– Что я тебе обещал? Что теперь закрою глаза на все твои заигрывания со всеми подряд?!
«Видимо, это и называется постоянством… – подумала Катя. – Так теперь будет всегда. Бессмертная любовь… По крайней мере, от человека, который попытался тебя убить, ничего более экстраординарного ждать не придется».
Но актриса ошиблась. Однажды вечером она решила не звонить Сереге, чтобы отвез домой, а немного пройтись: очень уж было хорошо на улице. Вспомнила, что, если не объезжать стройки и не стоять в пробках, можно дойти до дома пешком уютными двориками. Кстати, вот где-то тут было кафе, куда они с Серегой любили ходить еще до свадьбы. Потом стали на дом больше заказывать. Выбор этого места был сделан случайно: муж – консерватор, если одно какое-то место узнал, в другие не пойдет… Интересно, как там сейчас – ничего не изменилось?
За столиком у окна сидели двое: мощный атлет в черном и юркая девица с чересчур ярко накрашенными глазами. Мужчина недвусмысленно обнимал барышню за плечи и тянулся губами, она вертела головой – и поцелуи приходились то на губы, то на шею.
– Нет, у Шекспира такого точно не было, – произнесла Катерина вслух, но не ему, а сама себе. – Теперь я подам на развод.

МНЕНИЕ СПЕЦИАЛИСТА

Анна БЕЗУХОВА, практикующий психолог
Отношения мужчины и женщины действительно часто включают множество элементов игры. Любящие поддразнивают друг друга «для поддержания тонуса» – или бурно ссорятся, чтобы потом еще более страстно помириться. Однако эти «супружеские забавы» выполняют свою функцию только до тех пор, пока не переходят определенные границы, приемлемые для одного из партнеров. Впрочем, возможно, что муж героини устраивал «театр» только для подогрева ее чувств, зная ее личные особенности. То есть предоставлял любительнице страстей то, чего она сама хотела… Как он считал, сообразуясь с ее профессией. А на деле был вполне обычным, без особенных шекспировских страстей.
Выстрел тоже мог быть и не порывом, а спектаклем. Ведь если бы профессионал действительно хотел убить – не промахнулся бы. Наверняка он хорошо знал, что «в плече нет жизненно важных органов»… Что же касается повода – патологической ревности, – то сам факт ее скорее всего был вполне искренним. Ведь это чувство не обязательно означает непоколебимую верность для самого ревнующего. Можно быть собственником по отношению к другим – а по отношению к себе искренне хотеть полной демократии. Считается, что «ревнует – значит, любит», то есть дорожит как самой ценной «вещью». А ведь это часто только результат постоянного сомнения в самом себе, которое можно стараться ослабить и контролем, и коллекционированием других «вещей»…